- обрый вечер.
- Вечер добрый.
Женщина в косынке взглянула на него мельком и как-то неприязненно. Он нашел свое место, быстро и уверенно водрузил сумку под сиденье, оставив под столиком пакет с самым необходимым, еще раз оглядел купе и вышел в коридор. На перроне шумно и интересно перемещались люди, провожающие еще не отделились от отъезжающих, до отправления оставался вагон времени и, выглянув в окно и представив запах летних московских сумерек, он направился к выходу из вагона. Даже поздним вечером Москва не теряла своей деловитости: говорили громко, с удовольствием и со знанием дела, давали советы, искали вагоны, таскали туда-сюда бесконечные сумки и, переделав все последние дела, останавливались, глядя друг на друга как впервые и искали тему для разговора, подходящую для такого торжественного момента.
- Ты надолго? - стараясь казаться равнодушной, спросила его молодая жена.
- На недельку-полторы, - ответил он.
Она отвернулась, включила воду и начала мыть персики - по одному, очень осторожно, как бы боясь сделать им больно, подолгу поглаживая под струей каждый румяный бочок. Она ненавидела его командировки, знала, что он не может без них жить, и не могла допустить, чтобы он видел ее натянутую улыбку и расплывшуюся по лицу обиду.
- Я ненадолго, котенок, - просяще произнес он.
Она кивнула, не поворачиваясь. И, окончательно совладав с голосом:
- Ленок будет скучать.
- Я ей привезу что-нибудь.
- Только не мишку. У нас весь дом завален мишками.
- Но она любит мишек.
- Она так говорит, чтобы сделать приятное тебе, когда ты привозишь очередной экземпляр.
- Неправда. Она очень честный ребенок. Вся в меня.
- В тебя? - она повернулась, держа блюдо с персиками.
- Ага, - он ответил на ее улыбку. - А от тебя у нее дивная красота и обаяние.
- А любовь к японским мультикам - от кого, как думаешь?
- Ну… - он шутливо нахмурился, - тебе виднее. - И, видя выражение ее лица: - не расстраивайся, это мания всех современных детей. Иди сюда. Лапа. - Он обхватил ее тоненькую талию. - Я ей привезу много шоколада, хочешь? Что ты опять хмуришься?
Она высвободилась из его рук.
- У нее аллергия на шоколад, ты что, не помнишь?
Черт.
- Прости, забыл. Но она же его так любит.
- А потом ходит в красных волдырях.
- Ну хорошо. Куклу привезу. Или мягкую игрушку.
- Мишку.
Они рассмеялись.
- Когда поезд?
- В среду.

Он закурил. До отправления девять минут. Время покурить, войти в вагон, еще раз осмотреть купе с новыми соседями и, отклянчив зад и оперевшись о поручень, наклониться к окну в ожидании первого толчка поезда и медленного, медленного движения перрона за окном.
Его не поехали провожать - жене не с кем было оставить Ленку, и одиночество перед путешествием было ему по душе - он не знал, почему. Возможно, это тянулось с недавней студенческой юности, когда с ним прощались дома, отпускали и не ждали еще долгое время. Он чувствовал, что может деться куда захочет - не уехать, а именно деться, что он, свободный от всех дел и людей, имеет наконец-то какую-то загадочную возможность сделать что-то важное и кардинально все меняющее, но что - было непонятно, и вскоре он забывал об этом, и как только проходило это ощущение, он снова становился самим собой старым, только в новом месте и в новое время.
Горьковато дымилась сигарета, и он, глазами продолжая наблюдать за движеньем на перроне, уплыл мыслями, как это с ним часто бывало, в разыгрывание несложных сценариев. Вспомнился нежный взгляд жены, и перед внутренним взором понеслось: она дома смотрит на часы, смотрит, смотрит… И вдруг, не выдержав, срывается с места, мечется по квартире, одевается и, проверив, заснула ли Ленка, неслышно щелкает замком - изнутри - и снаружи. Трясясь в вагоне метро, представляет, как он сейчас курит, ожидая отправления, смотрит на небо, на людей и - внутренним взором - на нее. Боясь не успеть, расталкивает неспешных, обегает тележки, мчится - и видит его, растерянного, не ожидавшего, но уже светящегося от радости: успела. Сумасшедшая.
- Что ты здесь делаешь?
Вопрос как всегда неуместен, но надо же что-то сказать. Она уже у него на шее. Прижимается, улыбаясь. Родное сердце бешено колотится под тонкой кружевной кофточкой. Ей нужно сказать только два слова.
- Не уезжай.
И он подхватит одной рукой сумку, а другой - ее, и пойдет прочь от вокзала, наплевав на дела и начальство, на хорошие премиальные и развитие отсталых районов. Они пойдут проводить еще один медовый месяц, молодые и вечно влюбленные, и он будет удивляться этому, и не понимать, как долго можно быть счастливым от одного присутствия этой хрупкой обаятельной девушки. Пониманию никак не давался этот загадочный механизм - оставалось смириться, с радостью и упоением. Любимой женщины всегда мало, ее всегда не хватает, и он будет упиваться, пытаться насытиться, и снова с жадностью голодного зверя восторженно… наслаждаться…
- Мы отправляемся.
У меня ребенок, - вдруг понял он. Маленькое, непонятно откуда взявшееся существо. Моя жена - расчудесный, но сдержанный и до предела рациональный человек. У меня есть семья и работа. Единственное, что я могу сделать нового - это детей. Я буду стареть пока не умру. Если даже чудо случится… Все равно возникнет что-то, что не даст ему произойти. Он бросил последний взгляд на перрон, на редеющую толпу, на проплешины асфальта. Чуда не случилось.
Мы отправляемся.
Глупости все, решил он. Утром станет ясно, какие все это глупости, станет смешно и немного стыдно, и вообще не до того, если сегодня напиться. Как она это сказала: мы отправляемся.
Мы.
Это особое чувство единения едущих в одном поезде - мы сразу становимся "мы". Странно это. И приятно. Уже давно все слишком поодиночке, и так мало поводов испытывать хоть какие-то чувства от факта принадлежности к чему-либо. Так будем же если не частью великой державы, не представителями могучей отрасли, не работниками отличного предприятия, не членами чудесного коллектива, название которого - "россияне" - уже звучит как издевательство, так хоть пассажирами поезда, разрезающего густой синий вкусный воздух, побудем немного. И порадуемся хоть этому факту.
Он нашел свое купе. Тетка в косынке сидела, отвернувшись к окну. Появилась вторая тетка, взглянувшая на него точь-в-точь как первая - неприязненно и как на лишнего. Повернувшись к выходу толстым задом и оккупировав все свободное пространство, она перекладывала свои вещи.
Четвертое место было свободно.

Трясясь в вагоне метро, она не сводила глаз с часов. Десять, десять с половиной… Самое страшное, если проснется Ленка. Домашний тепличный ребенок, она может с ума сойти от ужаса, если обнаружит, что осталась дома ночью одна. Но предчувствие было сильнее. Оно пришло к ней на кухне, приняло форму клеточек кроссворда на столе, кипящей вермишели, диктора в телевизоре, оно подлавливало ее, стоило лишь расслабиться, хотело что-то сказать, но ей было слишком сложно понять этот язык. Она поняла только, что нужно быть там, на вокзале, иначе случится что-то непереносимое - это озарение сдернуло ее с табуретки, закружило по квартире и вынесло вон, на темные улицы теплой сдобной Москвы.
Резкий толчок чуть не повалил ее на пол. По поручням скользнули руки, затрещали возмущенные голоса. Она лихорадочно оглядывалась. Сейчас, когда счет шел на секунды, не могло быть места таким задержкам. Народ притих, как бывает всегда при остановках в тоннеле. Она считала проклятые секунды.
Целых две потерянных минуты. Это слишком.
- Да что же там случилось, - напряженно пробормотала она.
Стоявший рядом мужчина в голубой рубашке с готовностью обернулся.
- Какой-то идиот за стоп-кран дернул.
Она смотрела на него непонимающим взглядом.
- А вот почему он это сделал…
- Откуда вы знаете? - дернулась она.
- Знаю и все.
Она пожала плечами. Мужик не выдержал и обернулся снова.
- В третьем вагоне драка - режут, убивают, а связи с машинистом почему-то нет. Вот кто-то в панике и дернул, - объяснил он.
- Но все-таки откуда вы знаете?
- А что это еще может быть?! - возмущенно спросил мужчина.
- Да что угодно…
- Ага, рассказывайте.
Мужчина слева, по странному совпадению тоже в голубой рубашке, вклинился в разговор:
- Вы знаете, - обратился он к первому мужику, - в новых вагонах типа "Яуза" вообще нет стоп-кранов. Остановки в тоннелях не рекомендуются, для устранения чрезвычайной ситуации поезд по любому должен доехать до станции.
- Знаю, знаю, - проворчал первый мужик. - Парня в третьем уже порезали.
Она снова посмотрела на часы. Пять безвозвратно потерянных минут.
- Не знаете, из-за чего драка? - поинтересовался второй.
- Это важно? - ответил вопросом на вопрос первый.
Второй задумался.
- Вы правы. Важна лишь изначальная причина.
Первый хитро заулыбался и открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут характерный шум дал понять, что поезд скоро тронется. Первый, глядя в темноту тоннеля, покачивал головой, как бы подтверждая что-то, одному ему только что поведанное. Шесть безвозвратно потерянных минут…
Она тупо смотрела на замедляющийся в окошке вестибюль.
- До свидания! - крикнул ей кто-то из любителей голубых рубашек.
Она нервно кивнула и, не оборачиваясь, вылетела из вагона. Проклятые минуты дали себя знать. На перроне последние провожающие задумчиво перемещались по направлению к метро. Темнота сгущалась, и ночная прохлада явственно говорила, что это опоздание ей не простилось, пусть даже это было опоздание на четыре минуты.
Она постояла, поводя взглядом по опустевшим рельсам и, повернувшись, медленно пошла назад. "Что же теперь будет?" Она помнила, что в случае ее опоздания случится что-то страшное - она не знала, что. Она догадывалась также, что проснется завтра утром, рядом будет Ленка, и все сегодняшние глупости покажутся сном и забудутся навсегда после его возвращения…